Кто такие новые Джихадисты?

Кто такие новые Джихадисты?

(The Guardian, 13.04.2017)

Оливье Руа

Биографии родившихся в Европе джихадистов показывают, что они принимают не столько Ислам, сколько религиозный фундаментализм, нацеленный на жестокость.

За последние 20 лет у джихадистов появилось что-то новенькое. Связка «терроризм —джихад» существовала давно. Сама же концепция мирового террора, при котором страдают мирные люди независимо от национальности, существует как минимум со конца 19 столетия (тогда террор практиковали анархисты). Однако, уникальность нынешней эпохи в том, что террористы активно жертвуют своими жизнями.

К примеру, за последние 20 лет, начиная с теракта Халида Келькаля, взорвавшего бомбу в парижском поезде в 1995, и заканчивая убийствами в театре «Батаклан» в 2015, все террористы во Франции либо взрывались, либо давали полиции убить себя. Мухаммад Мерах, убивший раввина и трёх детей в еврейской школе Тулузы в 2012, произнёс фразу, которую часто приписывают Усаме бен Ладену, и которая часто претворяется в жизнь «рядовыми» джихадистами: «Мы любим смерть так же, как и вы любите жизнь!» Более того: сегодня, смерть террориста в процессе его преступления — не одна из возможностей и не досадная случайность, но центральная часть самого теракта. Аналогично происходит и с теми, кто вступил в ряды «Исламского Государства», запрещённого везде, где только можно. Самоподрывы часто становятся основной мотивацией для вступления в ряды террористической группировки.

Сегодня террористы однозначно выбирают смерть для самих себя. В 1970е и в 80е, при подготовке терактов во Франции, террористы, будь они связаны с Ближним Востоком или нет, тщательно подготавливали планы своего побега с места преступления. Мусульманская традиция, восхваляя мучеников, павших в бою, воспрещает убивать самих себя. Так почему же в последние 20 лет исламские террористы решаются на самоубийственные действия? Что этот выбор говорит о современном мусульманском терроризме? Что он говорит о нашем современном обществе?

Отвечая на последний поставленный вопрос, следует отметить, что и на Западе, и в странах Магриба, и в Турции терроризм — дело сугубо молодых. Джихадизм не только развивается в отрыве от традиционного для мусульманских общин понимания Ислама, но и имеет корни в современной молодёжной культуре. Это (молодость террористов, притягательность джихадизма для молодёжи) является фундаментальной основой нынешнего экстремизма.

Кроме подобной ненависти поколений, джихадизм проявляется и в борьбе со старыми ценностями. Убивают не только людей — разрушаются статуи, древние памятники искусства, храмы других религий, сжигаются книги. Истребляется память. Парадоксально, но боевики ИГ являются продолжателями дела хунвейбинов и «Красных Кхмеров» — уничтожить всё старое до основания. Как говорил один британский джихадист, написавший агитку для вербовки в ИГ: «Когда наши братья выйдут на улицы Лондона, Парижа или Вашингтона… мы не просто будем проливать кровь, мы будем рушить ваши статуи, уничтожать вашу историю. Самое же ужасное для неверных — мы заставим их детей верить, как верим мы и они будут прославлять нас и проклинать своих предков».

Все революции привлекают энергичных людей и закладывают фанатизм в головы молодёжи. Однако обычно революции не стремятся истребить всё предшествующее им. Большевики заключили старину в музеи — но они не стирали абсолютно всё, оставшееся от царизма. Стражи Исламской революции в Иране никогда даже не думали взрывать Персеполь.

Надо понимать, что саморазрушительная политика не является обыденностью на Ближнем Востоке. Такая политика непродуктивна по своей сути. Взять тот же ИГИЛ: эти экстремисты якобы возрождают халифат. Однако, их наплевательское, нигилистическое отношение ко всему делает невозможным никакое реальное политическое действие. Эта организация неспособна к каким-либо переговорам или же к формированию какой-либо устойчивой общности в рамках сформированных границ. (Сравните косность и негибкость ИГИЛ с мудрым визионерством, проявленным при заключении Пророком, мир ему, Худайбийского мирного договора— прим.переводчика).

Такой «халифат» есть фантом, фантазия о бесконечно долго расширяющемся государстве. Неудивительно, что, осознавая стратегическую невозможность построения подобного общества, боевики ИГ, вместо налаживания нормальной жизни и развития местных мусульманских общин в Ираке и Сирии, решили пожертвовать своими и чужими жизнями «за идею». Нет у этой идеи ни реальных перспектив, ни будущего, ни возможности дать людям исповедовать свою религию в мире. Нельзя отрицать, что в мусульманской среде популярна идея о халифате — но это не означает, что в мусульманской среде популярна идея смерти за «идею» как некой самоцели.

Да и реальных военных успехов джихадисты-смертники не добились. Сам по себе экстремизм может принести боевикам какие-то ограниченные плоды — например, можно нанести урон заведомо более сильному противнику. Однако, в стратегической перспективе победить врага самоподрывами нереально. Важно понимать, что самоподрывы не поставят Запад на колени — они лишь разожгут «ярость благородную» и приведут к жестоким ответным мерам — мерам, которые унесут жизни простых мусульман.

Кто такие новые Джихадисты?
Боевик ИГ, запрещённой во всех цивилизованных странах, с флагом своего «недохалифата» на улице г. Мосул

Систематический выбор смерти является одним из ключей к пониманию современной радикализации и центральным в нём является акцент на нигилизме. Это обесценивает саму суть восстания. Насилие теперь — не метод. Насилие и есть конечная цель подобного экстремизма.

Но и это ещё не всё: скоро на сцену могут выйти другие, более «рациональные» формы терроризма. И очевидно, что современные джихадисты-смертники являются лишь временным явлением.

Без сомнения, появление ИГИЛ тесно связано с событиями на Ближнем Востоке. Только вот гибель этого псевдохалифата не решит всех проблем разом и не изменит ситуацию. Джихадисты не придумали терроризм как таковой: они лишь грамотно воспользовались уже имеющейся средой.

Гениальность стратегии ИГИЛ состоит в том, что эта организация предоставляет молодёжи платформу, в рамках которой люди могут реализовать свои желания. Поэтому, кстати, террористам и выгодно, когда какой-то боевик-одиночка — уязвимый, оторванный от коллектива, делающий преступление без внятной цели — присягает ИГ. Объявив себя «воином халифата», такой человек формирует своим терактом общую мировую тенденцию (мол, все, кто борются с «неверием», так или иначе связаны с ИГ).

Именно поэтому нам требуется с новой точки зрения посмотреть на проблему ИГ, дабы понять суть современного исламского экстремизма. Такой экстремизм — одна из форм радикального насилия, связанного с «бунтом молодых», с саморазрушением, с радикальным восстанием против общества. Есть в этом экстремизме и своя эстетика — эстетика насилия, культ Судного Дня.

Очень часто забывается, что «Аль-Каида» или ИГИЛ — это новые явления в исламском мире и их нельзя объяснить просто ростом фундаментализма. Подобный терроризм возникает не из радикализации Ислама — но из исламизации радикализма!

Не вдаваясь в исламскую апологетику, следует отметить, что исламизация радикализма вынуждает нас задуматься: а почему именно Ислам стал той парадигмой для восстания против современного мира, которую выбирают молодёжь? И это не отменяет того факта, что исламский фундаментализм развивался не менее 40 лет к ряду.

Концепцию «исламизации радикализма» часто критиковали с разных позиций. С одной стороны, критика обрушивалась на то, что в концепции не учитывалось колониальное прошлое, западные военные вторжения в ближневосточные страны и социальное отторжение Западом мигрантов и их детей. С другой стороны, претензии в адрес концепции звучали со стороны тех, кто заявляет о радикализации Ислама из-за салафизма, ультраконсервативной интерпретации этой религии.

Автору концепции прекрасно известно обо всём вышесказанном. И, знаете, ни одно из данных ранее версий не даёт точного объяснения исламизации радикализма, ибо факты против таких простых ответов.

Скажу больше: религиозный радикализм НЕ ВЕДЁТ напрямую к экстремизму, хотя в обоих случаях используются одни и те же методы. Естественно, религиозный фундаментализм существует. Фундаментализм влечёт за собой ряд проблем, так как отвергает свободу личности. Но фундаментализм не обязательно ведёт к политическому насилию.

Есть ложная точка зрения, что, якобы, радикалы движимы «притеснением», которое испытывают мусульмане по всему миру. Расизм, колониальное прошлое, дискриминация, бомбардировки со стороны ВВС США, ориентализм… Получается, что восстания организуются жертвами. Только вот связь между радикалами и жертвами не всегда столь прозрачна.

Очень немногие джихадисты вступают в террористические организации по личным мотивам. Джихадисты ссылаются на чьи-то чужие страдания, которые побуждают их к действиям.

Те, кто организуют атаки в Европе — не жители Сектора Газа, Ливии или Афганистана. Террористы — не обязательно бедные или унижаемые личности. По факту 25% всех джихадистов — принявшие Ислам. Это указывает, что связь радикалов с «угнетаемыми народами» часто иллюзорна.

Вообще, самые пламенные идеологи революции редко являются выходцами из угнетённых классов. Их связь с пролетариатом, с массами или жертвами империализма часто не основана на объективных причинах. За очень немногими террористами стоят личные драмы. Чаще всего, люди радикализируются под воздействием чужих бед. Не палестинцы расстреляли Батаклан.

Вплоть до середины 90-х большинство джихадистов были выходцами с Ближнего Востока. Они сражались в Афганистане вплоть до падения коммунистического режима в 1992. Однако после, эти люди вернулись домой, решив поучаствовать в «джихаде» на Родине или за рубежом. Именно эти люди и положили начало первой волне терроризма.

Джихадисты первого поколения были скорее духовными наставниками, подобно Бен Ладену, Рамзи Юсуфу, Халиду Мухаммаду. Но с 1995, появился новый подвид джихадистов, известных на западе под термином «террористы европейского происхождения».

Так кто же эти новые радикалы? Благодаря действиям полиции, мы знаем имена тех джихадистов, что действовали в Европе и в США. Аналогично мы знаем имена тех, кто готовил атаки на Западе. Усилиями журналистов, у нас есть информация об этих людях, их биографии и связи. Нам нет нужды по крупицам собирать данные о боевиках — все данные бережно собраны и находятся в открытом доступе.

Когда речь заходит о выяснении мотивом этих личностей, в ход идут их диалоги из соцсетей, а также их звонки родным и близким. Перед смертью, террористы выпускают заявления. В общем, если мы их даже и не понимаем, то примерно представляем, что они за люди.

Мы определённо знаем о джихадистах, действующих в Европе, больше, чем о радикалах, уехавших в страны третьего мира и более не вернувшихся. Однако, как показывает исследование SciencePo о личностях джихадистов из Франции, погибших в Сирии, между всеми «евро-джихадистами» прослеживаются чёткие взаимосвязи. Сравним же французов и бельгийцев-экстремистов, ибо они совершили большинство терактов за последние годы. Это же верно и для Нидерландов, Германии, Британии и Дании, где также существует немало потенциальных смертников.

В анализе используется информация о сотне человек, которые в последние 20 лет совершали теракты во Франции и Бельгии либо же уехали из этих стран на Ближний Восток для ведения вооружённой борьбы. Некоего стандартного портрета «простого террориста» нет, но есть ряд общих черт.

Первое — террористы за 20 лет несильно изменились. Что Халид Келькаль, первый французский джихадист, что братья Куаши, устроившие атаку на «Шарли Эбдо», являются представителями второго поколения эмигрантов. Все они, на первый взгляд, были интегрированы в общество. Все они начинали с мелкой уличной преступности, радикализировались в тюрьмах. Итог же был один — гибель с оружием в руках.

Второе — все эти джихадисты заново открывают для себя Ислам. До прихода в религию, они посещают ночные клубы, упиваются алкоголем, занимаются мелким грабежом. Когда же они открывают для себя религию, будь то на уровне отдельной личности или же небольшой группы, то сразу бросаются в её радикальное, пуританское толкование. За несколько месяцев до атаки на театр «Батаклан», братья Абдессалам были владельцами пивной в Брюсселе и активно посещали ночные клубы. Многие джихадисты принимают Ислам за пару-тройку месяцев до атаки — и принимают его максимально ортодоксальную, радикальную форму.

Практически всегда террористические ячейки формируются по одному алгоритму. Радикальные группы создаются братьями, друзьями детства, сокамерниками, иногда — на базе спортивных клубов. Нельзя не отметить и высокую долю близнецов среди джихадистов. Случай с близнецами в данном контексте уникален (более такой тенденции нигде не прослеживается). Это указывает на то, что радикализм рождается в области конфликта поколений.

Бывший боевик Давид Волэ описывал риторику радикальных проповедников так: «Ислам ваших отцов — детище колонизаторов, это Ислам тех, кто кланялся и подчинялся. Наш же Ислам — религия боевиков, религия крови и сопротивления».

Радикалами часто становятся сироты — как, например, братья Куаши. Иногда, в терроризм подаются люди из проблемных семей. Они могут не восставать непосредственно против своих родителей — через терроризм они проявляют бунт против того, что символизируют их отцы и матери: унижение, уступчивость, то, что по мнению молодых бунтарей есть «религиозное невежество».

Большая часть джихадистов до ухода в радикализм тесно связаны с молодёжными субкультурами. Они ходят в бары, ведут беспорядочную половую жизнь, курят и пьют. До половины всех джихадистов во Франции занимались мелкими преступлениями. Многие распространяли наркотики, некоторые участвовали в вооружённых ограблениях. В Германии и в США картина такая же. Удивительно, но немало среди джихадистов и тех, кто попал за решётку по причине вождения в нетрезвом виде!

Молодёжная мода прослеживается и в стиле одежды этих личностей. Одежда от известных брендов, бейсболки, нашейные платки — одним словом, стиль «casual», без каких-либо намёков на исламскую культуру.

Многие джихадисты любят рэп-музыку. Один из популярных рэперов современной Германии, Дэнис Кусперт, известный под псевдонимом «Дэсо Догг», стал мусульманином, взял себе имя Абу Тальха аль-Альмани и уехал воевать в Сирию. Джихадисты часто помешаны на компьютерных играх и с особой теплотой относятся к низкопробным американским боевикам.

До увлечения экстремизмом, эти личности участвуют в уличных войнах между группировками. Мухаммад Мерах хотел служить по контракту. Некоторые уходят в агрессивные виды спорта. Несколько португальских неофитов ангольского происхождения вступили в ИГ после того, как начали регулярно посещать занятия по тайскому боксу. Вообще, для джихадистов спортивные клубы намного важнее мечетей.

Будущие смертники всегда разговаривают на языке той страны, где они живут. Во Франции это вульгарный французский с элементами арабской религиозной терминологии.

В тюрьмах такая молодёжь сталкивается с радикально настроенными уголовниками, которые далеки от любой организованной религии. Вообще, тюрьмы серьёзно влияют на радикализацию молодёжи: тут и конфликт поколений, и противостояние системе, и распространённость примитивного культа «салафитов», и образование сплочённых групп сокамерников… Наконец, именно в тюрьме любое преступление начинает описываться как законная форма протеста.

Ещё одна черта радикалов — их оторванность от собственно мусульманского окружения. Они не живут в религиозной среде. Такие люди редко посещают мечеть: либо они бывают там эпизодически, либо вообще начинают неуважительно высказываться в адрес местного духовенства. Никто из джихадистов не состоит в организациях вроде «Братья—мусульмане». Никто из джихадистов не занимается благотворительностью. Никто из них не занимается призывом к религии. Радикалы не входят в состав «Движение солидарности с Палестиной», они не участвовали в парижских беспорядках в 2005.

Их радикализация начинается не в салафитских мечетях, но на личном уровне, либо на уровне небольших групп. Единственное исключение — община «аль-Мухаджирун», действовавшая в Британии. В своих мечетях они набирали боевиков. В итоге, «Мухаджирун» родила ещё более радикальное течение, Sharia4UK, под руководством Анджима Чоудхари.

Основная проблема в данном случае — а как в принципе джихадисты приходят в Ислам? Очевидно, что это происходит вдали от мечетей, исламских центров. Чаще всего, джихадисты увлекаются религией спонтанно, при этом от принятия Ислама до теракта у них проходит не очень много времени.

Если вкратце, то молодой радикал — это:

  1. Иммигрант во втором поколении, первый из рождённых в Европе, в некоторых случаях — неофит из числа традиционно немусульманских народов;
  2. Человек, замешанный в мелкой уличной преступности;
  3. Лицо без какого-либо внятного религиозного образования;
  4. Человек, принявший Ислам под воздействием близкого родственника или друзей, но никак не связанный с местной общиной или мечетью.

Будущие джихадисты часто выпячивают религию, проявляя при этом халатность в её практике. Риторика таких джихдистов крайне жёсткая —любой враг непременно является сознательным неверующим, кафиром, с которым невозможен никакой диалог. Такая риторика распространяется и на семью джихадиста — он часто обвиняет их в нежелании принимать Ислам или же в его искажении.

Наконец, самое важное: называя себя «джихадистом» такие личности делают это не из какого-то желания реально помочь Исламу. Для них важно создать водораздел, который бы отделял их предыдущую активность от того, кем они стали сейчас. Ислам здесь выступает как образ, как некая идейная площадка, в рамках которой и оправдывается деятельность боевиков. Именно так и происходит исламизация радикализма.

Если не рассматривать те характеристики, которые были описаны выше, то иных точек соприкосновения у радикалов нет, ни в социальной, ни в экономической сфере. Есть очень популярное и упрощённое мнение, что экстремизм есть последствие неудавшейся интеграции — а раз мусульмане плохо интегрируется, то весь этот экстремизм — предвестник будущей войны в Европе. Но при этом как-то забывается, что, к примеру, во Франции огромное число мусульмане работает в полиции и силах правопорядка. Таких мусульман значительно больше чем тех, кто встал на путь терроризма.

Более того — радикалы появляются отнюдь не в самых ретроградских сообществах. Те же братья Абдусалам организовали свой бар в районе, который описывался как «салафитский» — но описывался он теми, кто пил ликёр и не носил хиджаб. Для них любое проявление Ислама есть радикализм. Реальность же такова, что в подобных кварталах всё гораздо сложнее, чем хотелось бы верить.

Часто, джихадизм увязывают с расширением салафизма. Не все салафиты джихадисты, но практически все джихадисты — салафиты. Салафизм есть врата к радикализму. И вслед за религиозной нетерпимостью следует нетерпимость политическая.

Ясно одно: все эти радикалы действительно искренне верят в то, что их вера правильная и они попадут в Рай. Они вступают в организации, ратующие за установление исламского порядка или, как в случае с ИГИЛ — за восстановление халифата. Но о какой тогда форме Ислама мы говорим?

Выше уже было показано, что джихадисты не сползают в насилие после прочтение религиозных текстов. Они не обязательно являются носителями какой-то одной религиозной культуры — они чаще всего вообще никак не связаны с какой-либо религиозной культурой! Они не становятся радикалами по причине неправильного толкования священных текстов или путём манипуляции, нет. Радикалы становятся такими лишь по собственному выбору, поскольку лишь радикализм удовлетворяет их запросам — и неважно, о какой политической или религиозной платформе мы говорим. Среди тех же джихадистов религиозное невежество является вопиющим. Опираясь на захваченные документы ИГ о вербовке 4000 хорошо образованных европейцев, 70% из них имели лишь самое поверхностное знание об Исламе.

            Важно сделать отличие между той официальной версией, которую представляет ИГ и тем пониманием Ислама на уровне отдельных боевиков, присягающих псевдохалифату. Если первое основывается на трактовках слов пророка Мухаммада, то второе — это некое идеализированное видение героизма с элементами современного насилия.

            На страницах террористических журналов «Дабик» и «Дар уль-Ислам» встречаются трактовки Корана — но делается это не из религиозного радикализма, а с целью обосновать своё насилие, обосновать его не какими-то рациональными доводами, но ссылаясь на некие авторитеты. Когда молодые джихадисты говорят об «истине», они никогда не имеют ввиду некую объективную истину. Они имеют ввиду своё понимание «правильности», иногда подкреплённое бездумным цитированием шейхов. К примеру, один из франкоязычных террористов по фамилии Кедри заявил на суде: «Я не кнопочный джихадист, я не принял Ислам через YouTube. Я читал шейхов, настоящих шейхов!». При этом, сей субъект не умеет даже читать по-арабски, а всех своих «коллег» он нашёл на просторах Сети.

И ведь подобные высказывания характерны для всех джихадистов. Такой же лейтмотив звучит и в предсмертном заявлении Мухаммада Сиддик Хана, лидера подрывников, устроивших теракт в Лондоне в 2005. Первая причина его действий — насилие над абстрактными «мусульманами» («моими братьями по всему миру») со стороны стран Запада. Второй мотив —желание погеройствовать («Я лично ответственен за защиту и процветание моих исламских братьев и сестёр»). Третий мотив — стремление к смерти («Мы любим смерть так же, как вы любите жизнь»). Наконец, главный мотив — желание Рая («Путь Аллах возвысит меня среди тех, кого я люблю — пророков, посланников, мучеников»).

            Обращаясь к исламскому миру, такие террористы никогда не говорят конкретики. Они вырывают свои слова из контекста истории и реальности. Они называют Запад «крестоносцами», но они никогда не упомянут о французском завоевании Алжира.

            Боевики не используют в своей риторике колониальный период, ибо они отвергают любой режим и любое политическое движение, что было до них. Они не связывают себя со своими героическими предками и практически никто из них не возвращается на историческую Родину, чтобы вести борьбу там. Насколько известно автору статьи, ни принявшие Ислам, ни традиционные мусульмане, вставшие на путь джихадизма, не участвовали в про-палестинском движении, в борьбе с исламофобией на Западе или хотя бы в каком-то мусульманском благотворительном фонде. Эти молодчики читали что-то про Ислам лишь на английском или французском — но они даже близко не подходили к чему-то на арабском!

Стоит отметить, что аполегеты ИГ не говорят очень много про Шариат, про строительство мусульманского общества на подконтрольных территориях. Те, кто говорит про желание жить в исламском обществе, лишь прикрывают своё нежелание заниматься агрессивным насилием. Они хотят несовместимого — джихада и стремления жить в мусульманском обществе. Они не едут жить на Ближний Восток, это ведь не интересует главарей джихадистов — они едут умирать. Все эти радикалы не утописты, жаждущие лучшего мира — они самые настоящие нигилисты!

Все эти радикалы ненавидят тот мир, который вокруг них, будь он наполнен мусульманами или же немусульманами. Эта ненависть выражается в массовых убийствах. Они умирают и убивают часть того мира, что им так ненавистен. К сожалению, подобные убийцы есть современная реальность. Как пример — школьные стрелки в США. Они хорошо вооружаются, идут в школы, убивают столько, сколько смогут, после чего совершают суицид или же дают себя застрелить. Нередко они размещают фотографии, ведут трансляции и пишут высказывания в Сети. Они восхищаются своим «геройством» и тем, что теперь-то этот мир о них узнает! С 1999 по 2016, в США случилось не менее 50 массовых убийств в школах.

Разница между подобными стрелками и боевиками очень туманная. Так, убийца в Ницце изначально считался сумасшедшим и лишь потом выяснилось, что он связан с ИГ. Не стоит смешивать эти типажи, но между ними есть кое-что общее: нигилизм, склонность к самоубийству и проявление бунта.

ИГ пытается быть сильным, играя на наших страхах. Это рождает страх перед Исламом в принципе. Единственное, чего достигают эти джихадисты — это психологический эффект. Никакого ущерба армиям стран НАТО они не наносят. Они даже делают Запад сильнее, ведь на волне борьбы с терроризмом растут оборонные бюджеты.  Этот терроризм имеет ничтожный экономический эффект, но он ставит под сомнение саму идею демократических институтов. Возникают дебаты о конфликте безопасности и верховенства права. Существует страх, что наши общества взорвутся изнутри и начнётся война между мусульманами и всеми остальными.

Мы спрашиваем себя, чего же хочет Ислам, что он такое есть. Но даже на секунду мы не задумываемся над тем «а есть ли единый Исламский мир как таковой»? Что такое единая Умма? В лучшем случае, это — богобоязненное желание, в худшем — иллюзия. Конфликт идёт среди самих же мусульман. Конфликт этот лежит в противоречии национальных государств на Ближнем Востоке.

И ИГ, и Аль-Каида нарисовали красивый мирок, где они якобы побивают ненавистный Запад. Как и все идеологии нынешнего 21 века, это лишь большая фантазия. В отличие от идеологий века двадцатого, джихадизм имеет очень узкую социальную и политическую базу. Он не мобилизует массы — он лишь вносит в них смуту, раздор.

Есть такое заблуждение: видеть в исламизме сильную идеологию, через которую мобилизуются массы людей в мусульманских странах, что исламизм подобен нацизму, всколыхнувшему миллионы немцев. Но это иллюзия, ибо народ не идёт за ИГ. Вот они и вынуждены устраивать громкие теракты и привлекать молодёжь, больную этими иллюзиями, дабы удержаться на плаву…